Поделиться


В. В. Куприянов

"Как курсант Военно-морской медицинской академии, я уже через неделю после начала Великой Оте­чественной войны был зачислен в истребительный батальон морской пехоты. Мне было присвоено зва­ние старшего сержанта, хотя до поступления в академию, я уже носил звание главстаршины сроч­ной службы.

Мы заняли позиции в районе поселков Ропша - Гостилицы - к югу от Ленинграда. В бывшем двор­це императора Петра III размес­тился штаб батальона, а мы, бой­цы, раскинули палатки в парке. На фоне зелени некогда роскошного парка белый дворец был очень уяз­вимой мишенью для вражеских летчиков, которые пролетали над нами. Немецкие самолеты явно превосходили по скорости наших истребителей. Нередко мы наблю­дали, как советский «ястребок» не мог догнать немецкого бомбарди­ровщика «юнкерса». А нашим ору­жием служили винтовки образца 1895 года. Было несколько полуав­томатов и пулеметов. Как строевое подразделение мы были совершен­но не подготовлены к встрече с кадровыми частями немецкой ар­мии. Нас, будущих врачей, не рас­сматривали как обученных солдат. Единственное, в чем мы были силь­ны, это - энтузиазм, готовность к героическим поступкам.

В июле-августе 1941 года перед нами стояла задача уничтожения десантников, борьба с разведчика­ми и предателями Родины. Мы контролировали все дороги, вели ночное патрулирование. Но фронт неумолимо приближался к Север­ной Пальмире, несмотря на упор­ное сопротивление наших войск. Уже в бой вступали не только кад­ровые части, но и бойцы народно­го ополчения. Понесли тяжелые потери отряды курсантов военно-морских училищ, завтрашние офи­церы флота. Это было недально­видное расходование резервов. В августе в стране было принято ре­шение отозвать из частей курсан­тов военных училищ и академий. К первому сентября наш батальон был расформирован, а мы снова заняли учебные кабинеты академии.

8 сентября 1941 года под вечер над Ленинградом появились не­мецкие бомбардировщики. Они шли на небольшой высоте, и мы с тревогой взирали на них. Эти чер­ные хищники преодолели зенит­ные заграждения, нагло пересекли город и сбросили бомбовый груз на краю города, там, где размешались продовольственные, так называе­мые «бадаевские» склады. Они за­пылали. Пожар длился несколько дней, дым застилал город. Сгоре­ли запасы продуктов. Были разру­шены дома, школы... Всю ночь с 8 на 9 сентября в городе рвались бомбы, одних только «зажига­лок» было сброшено более шести тысяч.

Началась 900-дневная блокада Ленинграда, так как все дороги на юг, север, восток были перекрыты. Единственная связь - дорога через Ладожское озеро - постоянно под­вергалась бомбежкам: немцы уже захватили Шлиссельбург у южной границы озера.

Хорошо, что в августе из Ле­нинграда были отправлены сотни эшелонов на восток с детьми и престарелыми. Трудно себе пред­ставить масштабы эвакуации: за время блокады и перед ее началом из Ленинграда вывезли более 1 миллиона 300 тысяч человек. И все-таки число оставшихся в горо­де было велико. К ленинградцам добавились беженцы из Прибалти­ки, Псковской и Новгородской областей. А враг уже настолько при­близился к Ленинграду, что мог обстреливать дома и улицы прямой наводкой. Всю осень на нас сыпа­лись зажигательные бомбы, фугас­ки, методично разрывались снаря­ды...

К жертвам травматической эпи­демии прибавлялись умершие от голода. Норма отпуска хлеба по карточкам все уменьшалась. К де­кабрю она упала до 125 граммов в сутки. Умерших выносили из домов и складывали во дворах штабе­лями - до отправки для захороне­ния. В ту страшную зиму 1941-1942 годов от голода ушли из жиз­ни многие ученые. Из тех, кого я знал лично, умерли гистолог А. В. Немилов, физиолог А. А. Ухтомс­кий, биолог В. В. Лункевич, ихти­ологи Н. Д. Жуковский и И.Н. Арнольд, палеонтолог А. М. Рябинин... Голодная смерть унесла и моих родных: отца и сестру. Мать - великая труженица, воспитав­шая шестерых детей, - выдержала ужасы блокады. Еле живую ее вывезли из Ленинграда уже вес­ной 1942 года.

Приказ о нашей эвакуации не был выполнен. Трагический слу­чай тому причина: гибель выпус­кников академии 1941 года. Они досрочно получили дипломы во­енно-морских врачей и должны были ехать в Москву за назначени­ем. Судно, на котором они пыта­лись пересечь Ладожское озеро, было потоплено. Спаслись оди­ночки... Вот почему наши учебные занятия продолжались в блокиро­ванном городе. Днем мы проходи­ли теоретические курсы в подваль­ных помещениях, а ночью дежури­ли на крышах домов и в траншеях на территории академии. Наши пат­рули охотились за наводчиками, выпускавшими ракеты - ориенти­ры для бомбардировки города. Ака­демия несла потери. Никто не был застрахован от осколков бомб и снарядов. В этих условиях поража­ла высокая дисциплина жителей. В госпиталях, где все мы выполняли функции санитаров, врачи, сест­ры, нянюшки обеспечивали беспе­ребойную работу. Заводы и фабри­ки оказывали войскам, защищав­шим город, неоценимую помощь. О возможности сдачи или покоре­ния Ленинграда никто даже не помышлял.

К моим заботам помощника ко­мандира курсантской роты добав­лялись постоянные тревоги за жизнь жены и трехлетней дочки. В ноябре в дом, где они жили на седьмом этаже, попал снаряд. К счастью, пострадавших не было: по сигналу тревоги жильцы спус­кались в подвал. Окна оказались выбиты, стена дома дала трещину. Пришлось искать новое жилье. Спасибо жене моего друга - кур­санта Морозова: она приютила мою семью.

Лед сковал Ладожское озеро уже в конце ноября. И 30 ноября, с наступлением темноты, мы вос­пользовались Дорогой жизни: так был назван путь по льду озера. В тридцатиградусный мороз мы в матросских шинелях шли по глад­кому, как зеркало, льду и в наших ботинках с подковками были похо­жи на неумелых конькобежцев. Неимоверно трудно было сохра­нять равновесие, а вот попасть в полынью было легко! Курсанты падали не только от того, что было скользко на льду, но и от физичес­кой слабости: хроническое недо­едание в течение двух месяцев да­вало о себе знать.

Все же рано утром мы добра­лись до восточного берега: была одержана наша первая победа - без потерь мы пришли в поселок Кобоны, откуда уже можно было дойти до железной дороги. На на­ше счастье только что закончилась успешно битва за город Тихвин, и путь Тихвин - Вологда - Киров оказался свободным. Новый, 1942 год мы встретили в Кирове. Заня­тия на курсах восстановились, но большую часть времени мы отво­дили для дежурства в госпиталях. Город стал базовым и эвакуацион­ным центром. Число госпиталей росло. Они размещались в школах, техникумах, гостиницах. Поезда ежедневно доставляли сотни ране­ных- Работы нам хватало...

Война продолжалась. Дважды я обращался к командованию акаде­мии с заявлениями об отправке на фронт. Отказы обосновывались ре­зонными аргументами. Война при­обрела затяжной характер. Оста­вался год до выдачи мне диплома врача. Осенью 1942 года на фронт был отправлен весь второй курс академии под Сталинград. Пятый курс был еще раньше выпущен досрочно. Мы оказались выпуск­ным курсом. Но на фронт в 1943 году я все же попал. Только не солдатом, а стажером-фельдшером. "

Осенью 1941 г. Военно-морская медицинская академия, где в то время учился В. В. Куприянов, была пешим порядком эвакуирована из Ленинграда в г. Киров для продол­жения учебы курсантов. В 1943 г. Василия Васильевича и его одно­курсников направили на Северный флот (п-ов Рыбачий) в действую­щие войсковые части в качестве стажеров-фельдшеров. Тогда полу­остров превратился в остров: в прибрежной зоне - немецкие вой­ска. Связь с этим стратегически важным местом осложнялась в пе­риод белых ночей: все становилось отличной мишенью для стрельбы и бомбардировок. Обстреливали и курсантов, когда они шли на траль­щике в район Рыбачьего. Ребята острили: "Перелет. Недолет. Так! Это — по нам». А что оставалось? Но прошли благополучно. На полу­острове был военный госпиталь. Стажеры помогали лечить раненых, ухаживали за ними, ассистировали хирургам на операциях. Многих возвращали в строй. Оборона Ры­бачьего была необходима: отсюда контролировался залив, создавая неудобства для врага. Немцы пыта­лись выдавить наши военные час­ти, но им это не удавалось. Закончилось лето 1943 г., ночи стали темными, и можно было перево­дить часть раненых на базы Кольс­кого залива. Их сопровождали кур­санты ВММА. Учеба продолжилась, и в январе 1944 г. В. В. Куприянов с товарищами сдал госэкзамены, получил диплом. Ему присвоили звание старшего лейтенанта и сно­ва направили на Северный флот. Его боевые маршруты — Мурманск, Полярный, Кольский залив, Барен­цево море, Шпицберген, остров Медвежий... Немецкие корабли, самолеты обстреливали наши суда. Они гибли на глазах моряков. Сви­детелем тому был и В. В. Куприя­нов. До конца войны он служил на линкоре начальником врачебного пункта. Это был видавший виды корабль, полученный от англичан. Как-то молодому фельдшеру пору­чили освоить имевшуюся на линко­ре установку для стерилизации ин­струмента. Дело нехитрое, но инст­рукция была написана по-английс­ки... И Василий Васильевич стал изучать этот язык. Медленно, но освоил и английский и установку. На своем линкоре В. В. Куприяно­ву довелось участвовать во многих боевых операциях, в том числе в обороне Петсамо. Успех этой опе­рации лишил немецкие войска воз­можности контролировать норвеж­ские порты.

Только в 1956 г. В. В. Куприя­нов был демобилизован в звании подполковника медицинской служ­бы. Он оказался в числе тех, кому посчастливилось уцелеть в горниле войны. Василий Васильевич связал свою судьбу со 2-м МОЛГМИ-РГМУ. Он — академик РАМН, воспитал много учеников — докторов наук, профессоров. Им создан ряд фун­даментальных трудов, есть прави­тельственные награды. Среди них — полученные в годы войны орде­на Красной Звезды, боевые медали.